К юбилею Марины Цветаевой

Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви.

Марина Цветаева
pinterest button
Марина Цветаева
pinterest button Марина Цветаева неизвестен, Public Domain

     Красною кистью
     Рябина зажглась.
     Падали листья,
     Я родилась.

     Спорили сотни
     Колоколов.
     День был субботний:
     Иоанн Богослов.

     Мне и доныне
     Хочется грызть
     Жаркой рябины
     Горькую кисть.

     16 августа 1916 

Эти строки принадлежат перу Марины Цветаевой, 125-летний юбилей которой мы отмечаем в этом году.

——————

Она родилась в полночь 8 октября, когда субботний день уже  был на исходе, уступая свое место воскресному дню, «и вскоре певучий благовест ближайшей церкви возвестил прихожанам о праздничной службе. Вслед ему откликнулись колокольни других церквей и все шире по Москве разливалась волна радостного колокольного звона.»

«В колокольный я, во червонный день Иоанна родилась Богослова. Дом — пряник и вокруг — плетень и церковки златоглавые» —  так  впоследствии писала Марина Цветаева о дне своего рождения, который она любила праздновать 9 октября.

Детство, юность и молодые годы Марины Цветаевой связаны со старинной Москвой и можно сказать, что храм Большого Вознесения находится в центре того пространства, где с небольшими перерывами проходила ее жизнь до отъезда заграницу.

В детские годы она жила в доме, в доме под тополем, о котором ее сестра Анастасия Ивановна Цветаева в своих мемуарах вспоминала:

     Высыхали в небе изумрудном
     Капли звезд и пели петухи….
     Это было в доме старом, доме чудном.
     Чудный дом, наш дивный дом в Трехпрудном,
     Превратившийся теперь в стихи.

Эти строки из несохранившегося стихотворения, которое было написано так рано, что «и не знала я, что я — поэт», она цитировала по памяти несколько раз в разных источниках.

И совсем пророчески звучит другой стих, который сама Цветаева ни в один свой сборник не включала.

     Ты, чьи сны еще непробудны,
     Чьи движенья еще тихи,
     В переулок сходи Трехпрудный,
     Если любишь мои стихи.

     О, как солнечно и как звездно
     Начат жизненный первый том,
     Умоляю — пока не поздно,
     Приходи посмотреть наш дом. 

     Будет скоро тот мир погублен
     Посмотри на него тайком
     Пока тополь еще не срублен
     И не продан еще наш дом.

     Этот тополь! Под ним ютятся
     Наши детские вечера.
     Этот  тополь среди акаций,
     Цвета пепла и серебра.

     Этот мир невозвратно-чудный
     Ты застанешь еще, спеши!
     В переулок сходи Трехпрудный,
    В эту душу моей души.

     1913 г.

Дом, доставшийся после смерти отца, брату Андрею (сыну Цветаева от первого брака), во время войны был передан им под лазарет, горел и действительно исчез, был разрушен в 1917 году. Разрушен был не только дом, но и мир, в котором она пребывала.

Детство в благополучной профессорской семье.

Отец —  известный профессор филолог и искусствовед, директор Румянцевского музея Иван Владимирович Цветаев, своими неустанными трудами подаривший городу, да и всей стране уникальный музей Изящных искусств (музей  Изобразительных искусств им. А. С. Пушкина).

Мать —  в девичестве Мария Мейн, прекрасная пианистка, ученица Николая Рубенштейна мечтала сделать из дочери пианистку и  через нее воплотить свои мечты о несбывшейся артистической карьере. Но девочка, хотя и имела способности к музыке, предпочитала рифмовать слова и уже с шести лет начала писать стихи не только на русском, но и на французском и немецком  языках.

Делала она успехи и в музыке, так что ее пятилетней взяли в музыкальную школу Зограф-Плаксиной в Мерзляковском переулке, 18 (сейчас поблизости находятся Музыкальное академическое училище и  музыкальная школа при Московской консерватории), где в семь лет она уже выступала в ученическом концерте.

Осенью 1901 года Марина идет в свою первую гимназию – 4-ю женскую гимназию на Садово-Кудринской (это здание сохранилось, Садово-Кудринская, дом 3, строение 1 и сейчас в нем помещаются кафедры 1-го Московского медицинского университета им И. М. Сеченова). Успехи юной ученицы, подтверждаемые высочайшими баллами, радуют мать, но это, наверное, последняя радость, которую могли доставить  ей ее девочки.

Анастасия (слева) и Мария Цветаевы. Ялта 1905 г.
pinterest button Анастасия (слева) и Мария Цветаевы. Ялта 1905 г. неизвестен, Public Domain

Вскоре Мария Александровна заболевает, у нее развивается туберкулез и после поездок на лечение в Италию, потом в Германию и наконец в Ялту, в которых ее с небольшими перерывами на учебу сопровождают Марина и Ася, она умирает в Тарусе в июле 1906 года.

 Воплотив свою мечту – открытие музея Изящных Искусств состоялось 31 мая 1912 года в присутствии царствующей фамилии, —  профессор Цветаев  через год умирает. Незадолго  до смерти он становится свидетелем осуществления поэтического призвания своей дочери.

В 1910 году, будучи еще гимназисткой (поменяв несколько гимназий, Марина Цветаева заканчивает, вернее прерывает свое обучение в частной гимназии Брюхоненко по адресу Столовый переулок,10) она печатает свой первый сборник «Вечерний альбом», в который вошли сто одиннадцать стихотворений гимназического периода. Печатает на свои деньги в Товариществе типографии А.И. Мамонтова, недалеко от дома по адресу Леонтьевский пер., 5.

 Свою первую книгу она посвящает романтической девушке, художнице Марии Башкирцевой, умершей в 24 года в Париже в конце прошлого века.  Юной поэтессой владеют мысли о близкой кончине, которые она выражает в стихотворении «Молитва». Вот строки из этого стихотворения, которое, зная дальнейшую трагическую судьбу Цветаевой, можно назвать «молением о чаше».

     Христос и Бог! Я жажду чуда
     Теперь, сейчас, в начале дня!
     О, дай мне умереть, покуда
     Вся жизнь как книга для меня.

     Ты мудрый, Ты не скажешь строго:
     — «Терпи, еще не кончен срок».
     Ты сам мне подал — слишком много!
     Я жажду сразу — всех дорог!

-----------------------------------------

     Люблю и крест, и шелк, и каски,
     Моя душа мгновений след...
     Ты дал мне детство — лучше сказки
     И дай мне смерть — в семнадцать лет!

     26 сентября 1909, Таруса

Вечерний альбом 1910 г.
pinterest button Вечерний альбом 1910 г. неизвестен, Public Domain

Ее сборник замечают  Валерий Брюсов, Николай Гумилев, Максимилиан Волошин.

Волошин вводит Цветаеву  в круг литераторов, привлекает в кружок символистов при издательстве  «Мусагет», но постоянным членом объединения она не становится. « Ни тогда, ни позже она не входила ни в какие литературные группы» (Ирма Кудрова).

В феврале 1912  года в Товариществе скоропечатани А. А. Левенсона (Трехпрудный переулок, 9) выходит ее вторая книга «Волшебный фонарь».

Но между этими двумя изданиями совершаются знаменательные события ее личной жизни. 

В 1911 году Марина Цветаева, гостя в Коктебеле у Максимилиана Волошина, знакомится с Сергеем Эфроном и вскоре выходит за него замуж. Венчание состоялось 27 января 1912 года в церкви Рождества Христова в Большом Палашевском переулке – перед образом «Взыскание погибших» (храм был снесен в 1936 году, на его месте находится школьное здание).

Марина Цветаева и Сергей Эфрон
pinterest button Марина Цветаева и Сергей Эфрон неизвестен, Public Domain

Этот брак предопределил всю остальную жизнь Марины Цветаевой — она будет следовать за мужем во всех его тяжких скитаниях, приведших в конце концов к трагическому концу.

 1912  год отмечен для нее еще одним радостным событием — рождением дочери, которую она, несмотря на возражение близких, назвала необычным в их кругу именем, Ариадна, но называла  нежно-уменьшительно, Аля.

В эти годы, несмотря на заботы о ребенке, она много писала. В 1913 году вышел еще один сборник ее стихов  «Из двух книг».

В 1916 г. Цветаева создает знаменитые циклы стихотворений: «К Ахматовой», творчеством которой (да и ей самой)  она восхищалась,  и «Стихи о Москве». Этот цикл сложился после ее поездки зимой 1915-16 гг. в Петроград  как дар «любви» к « Златоустой Анне — всея Руси», как «желание ей подарить что-то вечнее любви». Тогда она мечтала встретиться с Ахматовой и прочесть ей свои стихи, но Анны Андреевны не было в городе. Встреча их состоялась только  7–8 июня 1941 года после долгих лет испытаний и невзгод, накануне еще более тяжких испытаний, выпавших на долю этих двух, великих поэтов, творческая жизнь которых начиналась так радужно и беззаботно.

Стихи о Москве  

Цветаева воспринимает Москву как свое наследство, которое она передает дочери, а та передаст своей.

     Облака — вокруг,    
     Купола — вокруг,    
     Надо всей Москвой    
     Сколько хватит рук! —    
     Возношу тебя, бремя лучшее,    
     Деревцо мое   
     Невесомое!     

     В дивном граде сем,    
     В мирном граде сем,    
     Где и мертвой — мне    
     Будет радостно, —    
     Царевать тебе, горевать тебе,    
     Принимать венец,    
     О мой первенец!     

     Ты постом говей,    
     Не сурьми бровей    
     И все сорок — чти —    
     Сороков церквей.    
     Исходи пешком–молодым шажком! —    
     Все привольное    
     Семихолмие.     

     Будет твой черед:    
     Тоже — дочери    
     Передашь Москву    
     С нежной горечью.    
     Мне же вольный сон, колокольный звон,    
     Зори ранние —    
     На Ваганькове.             

     31 марта 1916  

Стихотворение, посвященное Осипу Мандельштаму, в память прогулок по Москве, когда Цветаева знакомила его с «первопрестольной»:

     Из рук моих — нерукотворный град
     Прими, мой странный, мой прекрасный брат.     

     По церковке — всe сорок сороков,
     И реющих над ними голубков.     

     И Спасские — с цветами — ворота,
     Где шапка православного снята.     

     Часовню звездную — приют от зол — 
     Где вытертый от поцелуев — пол.     

     Пятисоборный несравненный круг
     Прими, мой древний, вдохновенный друг.     

     К Нечаянныя Радости в саду
     Я гостя чужеземного сведу.     

     Червонные возблещут купола,
     Бессонные взгремят колокола,     

     И на тебя с багряных облаков 
     Уронит Богородица покров,     

     И встанешь ты, исполнен дивных сил...
     Ты не раскаешься, что ты меня любил.             

     31 марта 1916

                           --
     Москва! — Какой огромный
     Странноприимный дом!
     Всяк на Руси — бездомный.
     Мы все к тебе придем.     

     Клеймо позорит плечи,
     За голенищем нож.
     Издалека — далече
     Ты все же позовешь.     

     На каторжные клейма,
     На всякую болесть -
     Младенец Пантелеймон
     У нас, целитель, есть.     

     А вон за тою дверцей,
     Куда народ валит, -
     Там Иверское сердце
     Червонное горит.      

     И льется аллилуйя
     На смуглые поля.
     Я в грудь тебя целую,
     Московская земля!             

     8 июля 1916. Казанская 

                          --------

Вскоре «Стихи о Москве» появились в петербургских «Северных записках» и произвели огромное впечатление на читателей, хотя некоторые строки ее стихов «звучали как вызов городу Петра в вечном его соперничестве с Москвой.» 

     Над городом, отвергнутым Петром,
     Перекатился колокольный гром.     

     Гремучий опрокинулся прибой
     Над женщиной, отвергнутой тобой.     

     Царю Петру и вам, о царь, хвала!
     Но выше вас, цари, колокола.     

    Пока они гремят из синевы —
    Неоспоримо первенство Москвы.     

     И целых сорок сороков церквей
     Смеются над гордынею царей!             

     28 мая 1916  

Для Цветаевой «Москва — нерукотворный град, в отличие от Петербурга, который создан по линейке и циркулю. Древняя столица, как и образ ее жизни, размашистей, стихийнее, полна   вольного смешения архитектурных стилей и близка к живой стихии языка.»

Цветаева болезненно воспринимала разрушение домиков старой Москвы, которых заменили «рвущиеся своими этажами ввысь доходные дома.»  

     Слава прабабушек томных,
     Домики старой Москвы,
     Из переулочков скромных
     Все исчезаете вы, 

     Точно дворцы ледяные
     По мановенью жезла.
     Где потолки расписные,
     До потолков зеркала? 

     Где клавесина аккорды,
     Темные шторы в цветах,
     Великолепные морды
     На вековых воротах, 

     Кудри, склоненные к пяльцам,
     Взгляды портретов в упор...
     Странно постукивать пальцем
     О деревянный забор! 

     Домики с знаком породы,
     С видом ее сторожей,
     Вас заменили уроды,—
     Грузные, в шесть этажей. 

     Домовладельцы — их право!
     И погибаете вы,
     Томных прабабушек слава,
     Домики старой Москвы. 

 В 1914 году Марина Цветаева с мужем и дочерью поселяются в доме по адресу Борисоглебский переулок, д. 6, строение 1, который она облюбовала для своей семьи по некоторому сходству с домом ее детства, домиком старой Москвы. Построенный еще в 1862 году в стиле московского классицизма, он не был похож на доходные дома начала века, растущие как грибы. Этот дом стал свидетелем счастливых лет ее жизни, резко оборванных революционными событиями. Из этого дома в 1922 году она уезжала из России, как казалось, навсегда.

Через 70 лет в 1992 году «она вернулась всемирно известным поэтом в этот дом», ставший ее Домом-музеем, (в настоящее время здесь помещается Культурный центр «Дом-музей Марины Цветаевой).

Рождение второй дочери Ирины в 1917 году уже не было таким радужным — время неумолимо приближало их к разлуке и тяжким испытаниям.

Революция и Гражданская война разделили семью.  Сергей Эфрон, верный воинской присяге, принял участие в сражениях на улицах  Москвы, защищая город от большевиков. После поражения, чудом оставшись в живых, он пробирается на юг и вступает в Добровольческую армию. Марина сопровождает мужа в его поездке в Крым, но вскоре возвращается в Москву к оставленным там детям. Гражданская война разрывает все связи между севером и югом и она долгие четыре года ничего не знает о судьбе своего мужа. Но она знает одно, что ее Сергей сражается на стороне белых и создает цикл стихов «Лебединый стан», воспевающий жертвенный подвиг добровольцев.

     На кортике своем: Марина —
     Ты начертал, встав за Отчизну.
     Была я первой и единой
     В твоей великолепной жизни.

     Я помню ночь и лик пресветлый
     В аду солдатского вагона.
     Я волосы гоню по ветру,
     Я в ларчике храню погоны.

     Москва, 18 января 1918

     Белая гвардия, путь твой высок:
     Черному дулу — грудь и висок.

     Божье да белое твое дело:
     Белое тело твое — в песок.

     Не лебедей это в небе стая:
     Белогвардейская рать святая
     Белым видением тает, тает...

     Старого мира — последний сон:
     Молодость — Доблесть — Вандея — Дон.

     24 марта 1918

     Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет.
     И вот потомки, вспомнив старину:
     — Где были вы? — Вопрос как громом грянет,
     Ответ как громом грянет: — На Дону!

     — Что делали? — Да принимали муки,
     Потом устали и легли на сон.
     И в словаре задумчивые внуки
     За словом: долг напишут слово: Дон.

      30 марта 1918

     Волны и молодость — вне закона!
     Тронулся Дон. — Погибаем. — Тонем.
     Ветру веков доверяем снесть
     Внукам — лихую весть:

     Да! Проломилась донская глыба!
     Белая гвардия — да! — погибла.
     Но покидая детей и жен,
     Но уходя на Дон,

     Белою стаей летя на плаху,
     Мы за одно умирали: хаты!
     Перекрестясь на последний храм,
     Белогвардейская рать — векам.
     Москва, Благовещение 1918
     — дни разгрома Дона —

     — Где лебеди? — А лебеди ушли.
     — А вороны? — А вороны — остались.
     — Куда ушли? — Куда и журавли.
     — Зачем ушли? — Чтоб крылья не достались.

     — А папа где? — Спи, спи, за нами Сон,
     Сон на степном коне сейчас приедет.
     — Куда возьмет? — На лебединый Дон.
     Там у меня — ты знаешь? — белый лебедь...

     9 августа 1918

* * *

     Белогвардейцы! Гордиев узел
     Доблести русской!
     Белогвардейцы! Белые грузди
     Песенки русской!
     Белогвардейцы! Белые звезды!
     С неба не выскрести!
     Белогвардейцы! Черные гвозди
     В ребра Антихристу!

     9 августа 1918

     Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли,
     А останетесь вы в песне — белы-лебеди!
     Знамя, шитое крестами, в саван выцвело
     А и будет ваша память — белы-рыцари.
     И никто из вас, сынки! — не воротится.
     А ведет ваши полки — Богородица!

    25 октября 1918

Пережив тяжелые годы неустроенности, холода, нищеты, голода и потеряв младшую Ирину (девочка умерла от голода в Кунцевском приюте, где Марина Цветаева вынуждена была оставить ее из-за тяжелой болезни Али), Марина наконец окольными путями получает известие о том, что ее муж не убит, а перебрался с остатками Добровольческой армии в Константинополь и сейчас находится в Праге. Получить эти сведения ей помог Илья Эренбург, лояльный властям и поэтому выезжавший заграницу, а письмо от него принес Борис Пастернак, заочная дружба и взаимная переписка с которым продолжались долгие годы.

Все это трудное для нее время, несмотря на неустроенность быта, необходимость просто заботиться о выживании, Цветаева много пишет, устроив свой кабинет на чердаке своего дома.

     Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!
     Взойдите. Гора рукописных бумаг……»

-----------------------------------------

     А если уж слишком поэта доймет
     Московский, чумной, девятнадцатый год, —
     Что ж, — мы проживем и без хлеба!
     Недолго ведь с крыши — на небо.                                  

     Октябрь 1919

Горькие переживания матери, потерявшей одну из дочерей, и чувство вины, которое она испытывала, звучат в стихах:

     Две руки, легко опущенные
     На младенческую голову!
     Были — по одной на каждую —
     Две головки мне дарованы.

     Но обеими — зажатыми —
     Яростными — как могла! —
     Старшую у тьмы выхватывая –
     Младшей не уберегла.

     1920  

Дочери Марины Цветаевой Ариадна и Ирина
pinterest button Дочери Марины Цветаевой Ариадна и Ирина неизвестен, Public Domain

И стихи, написанные в то же время и выражающие ее душевное состояние:           

     Пригвождена к позорному столбу
     Славянской совести старинной,
     С змеею в сердце и с клеймом на лбу,
     Я утверждаю, что – невинна.

     Я утверждаю, что во мне покой
     Причастницы перед причастьем,
     Что не моя вина, что я с рукой
     По площадям стою – за счастьем.

     Пересмотрите все мое добро,
     Скажите – или я ослепла?
     Где золото мое? Где серебро?
     В моей руке – лишь горстка пепла!

     И это все, что лестью и мольбой
     Я выпросила у счастливых.
     И это все, что я возьму с собой
     В край целований молчаливых.

     19 мая 1920

Стихи из цикла «Спутник», посвященные С.Э. (Сергею Эфрону)

     Сижу без света, и без хлеба,
     И без воды.
     Затем и насылает беды
     Бог, что живой меня на небо
     Взять замышляет за труды.
     Сижу, – с утра ни корки черствой –
     Мечту такую полюбя,
     Что – может, –  всем своим покорством
     –  Мой воин! – выкуплю тебя.

      16 мая 1920

Марина Цветаева
pinterest button Марина Цветаева неизвестен, Public Domain

Глубоко пережив смерть Блока, которого она почитала выше всех поэтов, расстрел Гумилева и ложные слухи о гибели Ахматовой, Марина, подав прошение о выезде заграницу для воссоединения семьи, неожиданно получает разрешение и заграничный паспорт. Отъезд состоялся 11 мая 1922 года. «Когда проезжали белую церковку Бориса и Глеба, вскоре снесенную, Марина сказала: «Перекрестись, Аля» и перекрестилась сама. Так и крестилась всю дорогу на каждую церковь, прощаясь с Москвой.»

Марина Цветаева с дочерью Ареадной
pinterest button Марина Цветаева с дочерью Ареадной неизвестен, Public Domain

Возвратилась Цветаева из эмиграции в 1939 году уже в другую Москву, о которой писала: «Где кресты твои светлые? —  Сбиты. Где сыны твои, Москва? — Убиты.»

Возвратилась вслед за мужем, который будучи замешанным в политическом убийстве и заподозренном в связях с НКВД, вынужден был спешно покинуть Францию и бежать в Советскую Россию. Еще раньше, в 1937 году, привлеченная советской пропагандой, уехала в СССР дочь Ариадна.

Перед Цветаевой стоял тяжелый выбор. Полная сомнений, она еще до этих событий писала своей чешской подруге Анне Тесковой: «Вокруг  —  угроза войны и революции, вообще — катастрофический событий. Жить мне – одной — здесь не на что. Эмиграция меня не любит…... Последние Новости (Милюков) меня выжили: не печатают больше никогда. Парижские дамы патронессы меня терпеть не могут — за независимый нрав». В эмигрантской среде стихи Цветаевой вскоре перестали быть востребованными, наступило время, когда их отказывались печатать, поэтому ей в основном приходилось писать прозу. «Эмиграция делает меня прозаиком» (из переписки с Анной Тесковой). «За последние годы я очень мало писала стихов. Тем, что у меня их не брали – меня заставляли писать прозу» (Из воспоминаний Веры Буниной). И наконец «Все меня выталкивает в Россию, в которую я ехать не могу. Здесь я не нужна. Там я невозможна.» (из письма Анне Тесковой).

 Она вернулась в Москву вместе с сыном Георгием (Муром) и от Ариадны, которая ее встречала на вокзале, узнала страшную весть: два года назад арестована сестра Анастасия и никто не знает, где она сейчас.

 Жизнь Марины Цветаевой после возвращения — это цепь трагических событий. 27 августа была арестована Ариадна, 10 октября — арестован Сергей Эфрон.

Марине Цветаевой с сыном негде жить, их выселяют из болшевского дома (где их семья жила после возвращения), какое-то время она снимает комнату в Голицино, а затем начинается череда скитаний по случайным пристанищам: то в Мерзляковском переулке у золовки, Елизаветы Эфрон (где им приходилось ночевать в передней на сундуках), то временно в доме №6 по улице Герцена ( Большая Никитская, 6). Могла ли она представить когда-то, что написанные в 1916 году строчки «Москва! Какой огромный странноприимный дом! Всяк на Руси – бездомный. Мы все к тебе придем» сбудутся  для нее так трагически.  

Отчаявшись, обращается к А. Фадееву – с просьбой выделить хотя бы крохотную комнатку и получает отказ: «Он сказал, что у него нет ни метра». Ей советуют написать письмо на имя П. Павленко, тогда заместителя А. Фадеева на посту секретаря Союза писателей. Невозможно без чувства горечи читать это письмо, в котором она описывает свои мытарства и взывает о помощи: «Положение безвыходное ….  исхода не вижу. Взываю к помощи.»  И снова отказ.

В письме к поэтессе В. Меркурьевой она пишет, что Павленко посочувствовал, «но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю». В том же письме горькие выстраданные слова: «Москва меня не вмещает. Хорошо, не я одна…... Да, но мой отец поставил Музей Изящных Искусств — один на всю страну — он основатель и собиратель… Не говорю уже о том, что в бывшем Румянцевском музее три наши библиотеки» (библиотеки деда, матери и отца Цветаевой). «Мы Москву — задарили. А она меня вышвыривает: извергает».  И опять из письма Меркурьевой: «Завтра пойду в Литфонд («Еще много-много раз») — справляться о комнате. Не верю.»

Что бы узнать о судьбе родных, она обращается в высшие инстанции, но не получает никакого ответа. Одновременно с поисками жилья – посещение  тюрем, сначала поиски близких, потом передачи и беспокойство, примут ли. Так узнала, что Алю отправили далеко на Север в республику Коми, Княжий Погост. Получила от нее весточку и сразу стала готовить посылку. Деньги зарабатывала переводами, получать которые помог Пастернак.

В это же время подготовила сборник из своих старых произведений, который так и не увидел свет из-за «убийственной рецензии» критика К.Зелинского, к мнению которого особенно прислушивались власти. Он обвинил Цветаеву в формализме, а ее стихи назвал «бессодержательными и диаметрально противоположными коммунистической эстетике».

Война застала Цветаеву во временном пристанище на Покровском бульваре. Эвакуация вместе с литераторами в Чистополь показалась ей решением проблем с жильем, к тому же мучила тревога за сына, которому уже исполнилось 16 лет и с которым у нее не складывались отношения. Провожал их Пастернак, он же принес веревку, которой перевязал багаж.    

  В Чистополе, где поселили наиболее значительных советских писателей, Цветаеву не оставили, а определили ей для жительства маленькое местечко Елабугу, где не было работы. «В архиве Союза писателей Татарстана нашли ее отчаянное письмо, в котором она предлагала свои услуги по переводу с татарского в обмен… на мыло и махорку. И еще деталь… Ее подкармливала местная милиционерша, которой Цветаева помогала при постирушках.»  По настоянию сына она подала прошение в Литфонд, о переводе их на жительство в Чистополь и о предоставлении ей места посудомойки в писательской столовой. Вопрос о прописке был решен положительно, но жилье в городе она не нашла. Свидетелем этого была Лидия Корнеевна Чуковская, которая случайно увидела Цветаеву в Литфонде и потом помогала ей в поиске квартиры. Окончательного решения, разрешающего ей, «получая жалкие гроши, мыть посуду за братьями-писателями», она  не дождалась.

В предсмертной записке, обращенной Николаю Асееву и сестрам Синяковым (жене Асеева и ее сестрам), написала «А меня простите — не вынесла». Не вынесла бездны унижений.

 И еще просила позаботиться о сыне: «Не оставляйте его. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас. Уедете — увезите с собой. Не бросайте». «Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет.»

 Хоронили ее соседи, сын отказался присутствовать на похоронах матери. На могиле даже не поставили табличку с именем и датой жизни, место захоронения не было огорожено и оно оказалось утерянным. В той стороне кладбища, где находится ее могила, в 1960 году Анастасия Цветаева поставила крест, а позже в 1970 году было сооружено надгробие.

     Идешь, на меня похожий,
     Глаза устремляя вниз.
     Я их опускала — тоже!
     Прохожий, остановись!

     Прочти — слепоты куриной
     И маков набрав букет,
     Что звали меня Мариной
     И сколько мне было лет.

     Не думай, что здесь — могила,
     Что я появлюсь, грозя...
     Я слишком сама любила
     Смеяться, когда нельзя!

     И кровь приливала к коже,
     И кудри мои вились...
     Я тоже была прохожий!
     Прохожий, остановись!

     Сорви себе стебель дикий
     И ягоду ему вслед, —
     Кладбищенской земляники
     Крупнее и слаще нет.

     Но только не стой угрюмо,
     Главу опустив на грудь,
     Легко обо мне подумай,
     Легко обо мне забудь.

     Как луч тебя освещает!
     Ты весь в золотой пыли...
    — И пусть тебя не смущает
    Мой голос из под земли.

     3 мая 1913

Сама Марина Цветаева еще в эмиграции писала в одном из своих эссе «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уже нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов…. поставили с тарусской каменоломни камень: «Здесь хотела бы лежать МАРИНА ЦВЕТАЕВА.»   В 1962 году ее волю выполнил поклонник поэзии Цветаевой киевский студент-филолог Семен Островский. Сам, в одиночку, на свою стипендию он установил камень, сумев в эти непростые времена убедить местные власти и директора каменоломни. Но этот камень простоял недолго.

 И только в 1988 году, в памятный день 9 октября, был установлен новый камень, так называемый кенотаф Марины Цветаевой с той же самой надписью. Он установлен на углу часовни, некогда стоявшей здесь на берегу Оки, рядом с тропинкой, по которой ходили Марина и Анастасия Цветаевы в лучшие годы их жизни.

Признание творчества  Марины Цветаевой, признание ее поэтических произведений и ее прозы произошло достаточно быстро. «Интерес к ее поэзии пробудился среди русских, живущих за границей, сразу после войны. Публиковались ее неизданные тексты, которые, уезжая в Советскую Россию, она оставляла знакомым, публиковались многочисленные работы о ней.»  Наследие ее было огромно, но что-то было навсегда утеряно.

В Советском Союзе памяти Марины Цветаевой верно служили две женщины, преданные ей до конца своих дней. Дочь Цветаевой Ариадна Эфрон, арестованная два раза (второй раз в 1949 году была выслана в Туруханский край пожизненно) и полностью реабилитированная в 1955 году  (ей разрешили жить в Москве) подготовила к печати издания сочинений матери, была хранительницей её архива, оставила воспоминания, опубликованные в  различных журналах.

 Сбылось то, что Цветаева предрекала в своих ранних стихах, она стала известна как национальный русский поэт и не только в нашей стране. Ее стихи переводят на разные языки, несмотря на трудности с восприятием ее поэтического языка, ее читают со сцен концертных залов, на ее стихи пишут песни и романсы и они становятся любимы публикой.

     Моим стихам, написанным так рано,
     Что и не знала я, что я – поэт,
     Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
     Как искры из ракет,

     Ворвавшимся, как маленькие черти,
     В святилище, где сон и фимиам,
     Моим стихам о юности и смерти,
     – Нечитанным стихам! –

     Разбросанным в пыли по магазинам
     (Где их никто не брал и не берет!),
     Моим стихам, как драгоценным винам,
     Настанет свой черед. 

Анастасия Ивановна Цветаева, также отсидевшая два срока, была реабилитирована в 1959 году и, прожив долгую жизнь (она умерла в 1993 году), сама писательница, автор произведений различного жанра, много сделала для увековечивания памяти своей сестры. При ее неоценимом участии  в 1992 году был открыт «Дом-музей Марины Цветаевой», ее книга «Воспоминания» издавалась несколько раз. Но главное, что сама глубоко верующий человек, она много сделала для того, чтобы патриарх, откликнувшись на прошение группы верующих, дал благословление на отпевание ее сестры. Отпевание состоялось в день пятидесятилетия кончины Марины Цветаевой в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот и проводится там каждый год.  Так был свершен акт милосердия по отношению к ее метущейся душе как ответ на ее мольбу, прозвучавшую из глубины далеких лет.                                                 

     Уж сколько их упало в эту бездну,
     Разверзтую вдали!
     Настанет день, когда и я исчезну
     С поверхности земли.

     Застынет все, что пело и боролось,
     Сияло и рвалось.
     И зелень глаз моих, и нежный голос,
     И золото волос.

     И будет жизнь с ее насущным хлебом,
     С забывчивостью дня.
     И будет все — как будто бы под небом
     И не было меня!

     Изменчивой, как дети, в каждой мине,
     И так недолго злой,
     Любившей час, когда дрова в камине
     Становятся золой.

     Виолончель, и кавалькады в чаще,
     И колокол в селе...
     — Меня, такой живой и настоящей
     На ласковой земле!

     К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,
     Чужие и свои?!—
     Я обращаюсь с требованьем веры
     И с просьбой о любви.

     За то, что мне прямая неизбежность —
     Прощение обид,
     За всю мою безудержную нежность
     И слишком гордый вид,

     За быстроту стремительных событий,
     За правду, за игру...
     — Послушайте!— Еще меня любите
     За то, что я умру.

Памятник Марине Цветаевой в Борисоглебском переулке Москвы
pinterest button Памятник Марине Цветаевой в Борисоглебском переулке Москвы неизвестен, Public Domain